Она отдала долги сына за игры около пяти миллионов рублей, продала бабушкину квартиру и много лет верила обещаниям, что «это последний раз». Но долги возвращались снова и снова. Сейчас сын уже год находится в ремиссии, а его мать учится жить без постоянного страха очередного звонка с новой проблемой. Она рассказала Amur.life свою историю – а клинический психолог Антон Будаков, который работает в том числе с игровой зависимостью, объяснил, как заметить первые тревожные сигналы, что делать, если близкий начал играть на деньги, и почему попытки просто закрыть его долги могут только усугубить ситуацию.
– Мой сын сейчас в ремиссии. Уже год. Когда всё начиналось, я вообще ничего не знала об игровой зависимости. Не было ни понимания, что происходит, ни поддержки. Не было человека, которому я могла бы просто позвонить и спросить: «Что мне делать? Как правильно помочь своему ребенку?»
Сейчас я понимаю, что лудомания может коснуться любого человека. Это не обязательно человек без работы, без семьи, без образования или с какими-то очевидными проблемами. Со стороны вообще может быть незаметно, что у него зависимость. А потом постепенно человек начинает терять себя. И самое страшное – сначала ты даже не понимаешь, что это происходит. Я этого не замечала до того момента, когда сын попросил у меня деньги. Но обо всем по порядку.
Мой сын, как и, наверное, 90 % подростков был увлечен видеоиграми, мог играть сутками, не вылезая. Я была уверена, что компьютерные игры и донаты в таком возрасте – обычное дело. Конечно, я могла ругаться: «Выключи компьютер, сколько можно в нем сидеть», – но серьезной опасности в этом не видела. Он учился, занимался спортом, общался со сверстниками и с семьей, никогда даже не проскальзывало мыслей о том, что есть какие-то проблемы.
Сын поступил в университет, в 19 лет съехал от меня. У нас была бабушкина квартира, которую мы сдавали, а после его совершеннолетия он переехал туда. У меня была работа, свои увлечения, своя жизнь. И я всегда считала, что после 18 лет маме нужно отпускать ребенка в свободное плавание. Не контролировать каждый шаг, не проверять каждый звонок, не вмешиваться в его жизнь.
Сейчас я понимаю, что играть он начал ещё в школе. Тогда он спускал большую часть своих личных денег на компьютерные игры. Но реальную проблему я увидела только тогда, когда ему исполнилось 22 года.
Однажды он рассказал мне о долге из-за азартных игр и попросил срочно дать ему 180 тысяч рублей. Я перевела. Даже не задумываясь. Конечно, немного повозмущалась, спросила, что произошло. Но он сказал, что в течение полугода всё вернет, что это случайность.
Сейчас я понимаю, что именно тогда могла поступить совершенно иначе. Могла сказать, что у меня нет этих денег. Могла заставить его самого разбираться с последствиями. Я не говорю, что детям вообще нельзя помогать. Но, если речь идет именно о ставках, простое погашение долга проблему не решает. Тогда я этого не знала. Я просто хотела спасти своего ребенка.
И дальше все пошло по накатанной. После 180 тысяч появился следующий долг. Потом еще один. Я помогала, отдала все накопления, которые у меня были.
Сын говорил, что уже не знает, кому и сколько должен, что ему начисляют проценты. Потом уверял меня, что всё заплатили, что он больше не играет. А через какое-то время выяснялось, что у него снова долги. И все начиналось сначала. Чтобы расплатиться с долгами, мы продали бабушкину квартиру. В общей сложности я закрыла долгов сына примерно на пять миллионов рублей.
Отношения с сыном в тот период были разными. Я очень переживала, мне было страшно. Но при этом я все время говорила ему: «Я тебя люблю. Я тебе помогу. Мы все закроем». Он каждый раз божился, что перестал играть, что больше никаких долгов. А потом все начиналось сначала.
До этой ситуации у нас всегда были хорошие, доверительные отношения. И, наверное, именно поэтому мне было так сложно остановиться. Я не могла просто смотреть, как мой ребенок тонет. Я пыталась найти специалистов. Обращалась и к психологам, и к психиатрам. Но лудоманы очень хорошо умеют маскироваться. Это я поняла уже потом.
Когда у сына впервые обострилось заболевание, первый специалист сказал мне, что ребенок всё контролирует и никаких серьезных проблем нет. Во второй раз с нас просто тянули деньги: ежедневные сеансы, постоянная работа. Но сын снова возвращался к играм. Спустя три года ежедневных проблем мы пошли к третьему специалисту. К этому моменту я уже сама опустила руки. Я вообще перестала верить, что кто-то способен нам помочь. И именно там мне сказали, что можно работать здесь, но есть в Приморском крае психиатр, который очень хорошо работает именно с игровой зависимостью. Конечно, это было платно. Сын согласился поехать. Я думала, что он проведет там месяц. Ну, может быть, два. В итоге его отпустили только через четыре месяца.
Я всё это время была с ним на связи. Им каждый день разрешали звонить. Условия были хорошие – совсем не тот ужас, о котором я читала про местный центр. С ним работал специалист, он там занимался спортом, много читал. Интернетом не пользовался. Звонить мог только мне – по стационарному телефону. Мы говорили практически каждый день. В этом центре мне сказали, что помощь нужна уже не только ему. И посоветовали обратиться к психологу. А мне самой действительно было очень плохо. Помимо психолога, я стала ходить в группы для людей, столкнувшихся с зависимостью у близких людей. Там я познакомилась с женщинами, которые проходили или проходят через похожие истории. Мы много разговаривали, много общались. С близкими и друзьями об этом было очень сложно говорить. Во-первых, стыдно. Во-вторых, все говорили: «Ну так не давай ему деньги». И вроде бы в этих словах есть логика. Но когда это твой ребенок, все совсем иначе. А рядом с женщиной, которая переживает то же самое, становится немного легче. Потому что тебя не осуждают. Тебя понимают.
И именно во время работы с психологом я впервые поняла, что у нас с сыном сформировались созависимые отношения. Я всё время пыталась как можно быстрее решить любую его проблему. Гасила долги, находила деньги, договаривалась, спасала. Это была моя главная ошибка. Я лишала сына возможности самому прожить последствия собственных поступков. Я думала, что помогаю ему выбраться, а на самом деле каждый раз давала ему возможность не сталкиваться с последствиями.
Поэтому помощь нужна не только самому человеку с зависимостью. Иногда она очень нужна его родителям, особенно маме. Мне понадобилось время, чтобы понять: когда ему плохо, мне тоже плохо. А он знает, что мама в любом случае подхватит, заплатит, спасет. В какой-то момент родителю приходится сделать шаг назад.
Для меня это было невероятно тяжело. Наверное, одно из самых тяжелых решений в моей жизни. Потому что ты понимаешь, что ребенок делает что-то, что разрушает его жизнь, и тебе хочется броситься и вытащить его. Но иногда именно шаг назад и становится помощью.
10 октября будет ровно год, как мой сын находится в ремиссии. Я всё равно очень осторожна и не хочу говорить, что он полностью излечился. Наверное, после всего пережитого я уже понимаю, что с такой зависимостью нельзя просто поставить точку и забыть. Сейчас у него хорошая работа, есть подработка. Он встретил девушку. Мне кажется, они скоро поженятся. Я рассказала ей, что у него была такая проблема. При этом я стараюсь не вмешиваться в их отношения и вообще в их жизнь. Но, если она когда-нибудь заметит какие-то тревожные сигналы, мы сможем быстро принять меры.
Здесь, в Благовещенске, сыну посоветовали специалиста, который сможет помочь ему в случае необходимости. Насколько я знаю, после возвращения из Приморского края он к нему не обращался. А я учусь снова нормально жить. Хожу на работу. Вернулась к танцам. Встречаюсь с подругами. Постепенно возвращаю себе ту жизнь, которая у меня была до всего этого. Но некоторые вещи, наверное, ещё долго будут со мной. Я до сих пор иногда вздрагиваю, когда слышу настойчивый звонок телефона. Потому что раньше такой звонок почти всегда означал очередную проблему.
Сейчас у нас с сыном ровные отношения. Мне хотелось бы, наверное, чтобы мы были ближе. Но пока так. Наверное, нам обоим просто нужно время. Время, чтобы эта история постепенно осталась в прошлом. Как страшный сон, который ты помнишь, но уже можешь проснуться и понять: сейчас всё хорошо.
Amur.life попросил клинического психолога Антона Будакова, который в том числе работает с игровой зависимостью, рассказать, на какие тревожные сигналы родителям и близким стоит обратить внимание и что делать, если они подозревают, что родной человек начал играть на деньги.
– Первые признаки игровой зависимости часто путают, например, когда ребенок становится скрытным, прячет телефон, и думают, что в принципе, просто может быть какие-то дела любовные и так далее. Перепады настроения тоже часто относят к подростковым периодам, ну, они, правда, подростковые, но в игромании также могут быть скачки настроения, где есть признаки эйфории, а потом признаки раздражительной грусти. Ребенок или подросток может замыкаться, закрываться, может снижаться успеваемость, это тоже могут относить к периоду юношескому, но на самом деле могут быть и признаками игромании. К этой же группе признаков относятся финансовые проблемы. Частые ставки на спорт создают характерный паттерн: эпизодические случайные выигрыши чередуются с постоянной нехваткой денег. Разговоры регулярно вращаются вокруг денег – их поиск, нехватка, обсуждение результатов матчей и исходов спортивных событий. Подобные интересы и темы, возникающие снова и снова, могут быть симптомами игромании. Также к этому относятся непонятные какие-то расходы, то есть ребенок не может объяснить, на что он их потратил.
У подростков зависимость проявляется наиболее ярко, именно в силу психической незрелости. Эмоциональные реакции становятся неустойчивыми: раздражительность сменяется грустью, апатией или возбуждением. Меняются хобби, интересы и круг общения: ребёнок либо начинает много общаться с новыми людьми, либо замыкается и уходит в игру в одиночестве. Эти признаки заметны раньше всего, и, хотя динамика зависимости у подростков сложнее, при своевременном выявлении лечить её на этом этапе проще.
У студентов симптомы во многом похожи, но проявляются менее отчётливо. На ранних стадиях основным индикатором служит снижение академической успеваемости. Зависимость становится заметной, как правило, на поздних этапах – когда начинают расти долги, появляются микрозаймы, возникает угроза отчисления. К этому моменту эмоциональная нестабильность усиливается из-за накопившегося напряжения и финансовых обязательств.
У взрослых динамика иная: чаще всего есть стабильный источник дохода, и зависимость встраивается в рабочий распорядок дня. Эмоциональная нестабильность присутствует, но взрослый человек лучше её маскирует. Ключевыми сигналами служат необъяснимая нехватка денег при хорошем заработке, странные займы у родственников и общая скрытность в финансовых делах. При этом скрыть эмоциональные колебания взрослым и студентам проще, чем подросткам, чьи реакции проявляются открыто.
Важно не путать отстаивание границ юношей или девушкой и зависимость. Если человек отстаивает границы, он, понятно, по крайней мере, будет говорить, что ему не нравится, что он хочет и так далее. Если есть тема лудомании, то это будет непонятные доводы, это будут какие-то скрытые истории, это будут непонятно, куда потеряны деньги, в данном случае, куда они ушли, на что потратил. Это могут быть даже требования денег, но на что, куда и зачем– тоже неизвестно. По этим признакам можно определить зависимость, лудоманию.
Если у вас появились подозрения, важно не нападать, не обвинять и не устраивать допрос. Лучше сказать прямо, но мягко: «Я заметила, что в последнее время стали пропадать деньги. Я переживаю за тебя». Это не давление, а проявление заботы – дать понять, что вы любите человека и тревожитесь за него. Дальше можно продолжить: «У меня есть сомнения, куда уходят деньги. Расскажи, пожалуйста». Искренность и тепло работают лучше, чем обвинения и ультиматумы.
Резко обрывать финансирование сразу после того, как выяснилось о зависимости, не стоит. Но скорректировать расходы необходимо – особенно если речь идёт о деньгах, которые родители дают школьнику или студенту. Важно чётко проговорить: «Мы даём деньги на дорогу, на питание – и только на это». Если такие границы работают и зависимый принимает новые условия, начинает лечиться и перестраивать жизнь – метод себя оправдал. Если нет, потребуются крайние меры: деньги больше не передаются на руки. Вместо этого родители оплачивают расходы напрямую – например, вызывают и оплачивают такси онлайн, переводят платёж за питание в столовой. Цель – чтобы наличные не попадали в руки зависимому. Это оправдано при тяжёлой форме зависимости.
Родителям важно помнить, что самостоятельно контролировать ставки и долги не нужно – это бесполезно. Как только выяснилось, что у ребёнка зависимость, следует сразу обращаться к специалисту. Попытки отследить ставки, погасить долги или как-то управлять ситуацией родителям не имеет смысла: это не решает проблему, а лишь создаёт иллюзию контроля. Лудомания – это психическое расстройство, и справиться с ней может только профильный специалист. Чем раньше состоится обращение, тем выше шансы на успешное лечение.
Если близкий человек признается, что должен денег, важно не уйти в эмоции и обвинения. Нужно постараться спокойно и рассудительно проговорить: что случилось, сколько должен, кому и в какие сроки. Разобравшись с финансовой частью и наметив стратегию погашения долгов, можно переходить к разговору о самой зависимости. Объяснить, что нужна помощь, поддержка и консультация специалиста, – и что включение в терапию необходимо. Главное – донести: долги это лишь верхушка айсберга, а истинная проблема кроется в зависимости, которая и привела к трудностям.
Гасить долги за зависимого не стоит. Если близкие закрывают финансовые обязательства сами, его психика воспринимает это так: проблема решена, кто-то всё уладил – значит, можно играть дальше. Ответственность за зависимость при этом не формируется: зависимый усваивает, что всегда найдётся кто-то, кто вызволит его из трудностей.
Закрывать долги, верить обещаниям, что «это последний раз», брать кредиты ради погашения чужих обязательств – это не помощь, а созависимость. Такая модель поведения лишь укрепляет зависимость и разрушает тех, кто пытается помочь. Настоящая помощь – это чёткие границы. Можно сказать: «Ты нам важен, мы тебя любим, но покрывать твои долги и потакать зависимости мы не будем. Мы можем помочь по-другому: найти специалиста, оплатить консультацию». Помощь – это поддержка в лечении, а не в игре.
В крайних случаях, когда речь идёт о базовых потребностях, можно купить продукты – но не давать деньги на руки. Важно понимать разницу: купить еду – это помощь. Закрыть долг, поверить очередному обещанию и способствовать продолжению игры – это спасательство, которое лишь затягивает зависимость.
Если речь идёт о подростке, у которого нет собственных финансовых возможностей и который уже ввязался в долги, важно, чтобы он понял свою ответственность, даже если в итоге родителям придётся погасить эти долги через суд. Одно из решений – найти ему подработку, чтобы он мог вернуть деньги родителям и таким образом осознать последствия. Что касается взрослых зависимых, подход остаётся прежним: поддержка, направление к специалистам.
Важно не просто прекратить игру, а осознать механизмы зависимости. Изнутри, со стороны самого зависимого, это сделать очень сложно. Специалист видит ситуацию снаружи и может подсветить те паттерны, которые человек в себе не замечает.
Если же пытаться справиться самостоятельно, зависимость может перекатиться в другое русло. В лучшем случае это будет социально одобряемое поведение – например, уход в спорт. Но игромания с тем же успехом может смениться алкогольной или другой зависимостью, если первопричина не проработана.
Для лечения можно обратиться к наркологу, психотерапевту или психологу, работающему с зависимостями – желательно к медицинскому психологу. Дальше специалист определяет тактику: если зависимость запущена или у человека есть сопутствующие проблемы – например, депрессивное состояние на фоне проигранной крупной суммы – может потребоваться медикаментозная поддержка. В остальных случаях достаточно регулярных встреч и работы с самой зависимостью.
Важно и подключение семьи. Зависимость не формируется сама по себе – ей предшествует определённая семейная динамика. Многие центры, работающие с зависимыми, ведут параллельную работу и с семьёй. Это нужно по двум причинам: во-первых, чтобы родственники перестали спасать зависимого и подкреплять его игру; во-вторых, чтобы проработать собственные паттерны зависимого поведения внутри семьи.
При использовании материалов активная индексируемая гиперссылка на сайт AMUR.LIFE обязательна.
