Резонансная публикация на Amur.life про реабилитационный центр для алкоголиков и наркозависимых вызвала волну комментариев. В основном комментаторы вступились за центр – многие написали, что им удалось прекратить пить и употреблять наркотики именно благодаря центру и его руководителю, и назвали клеветой слова тех, кто критиковал условия содержания в этом рехабе и отношение к зависимым людям. Amur.life изучил эти комментарии и попросил высказать свое мнение главного специалиста по лечению алко- и наркозависимостей в Приамурье – Лидию Рыбальченко. Лидия Борисовна руководит Амурским наркодиспансером уже 17 лет. Что она думает о подобных частных реабилитационных центрах, могут ли в таких учреждениях лечить зависимых людей, допустимо ли унижать человеческое достоинство, взаимодействуя с такими людьми, и верит ли она нескольким десяткам комментаторов, который уверяют, что стали «чистыми» после реабилитации – об этом в интервью.
– Лидия Борисовна, вы практически всю жизнь в медицине?
– Всю жизнь в медицине, всю жизнь в наркологии. Главным врачом была в Зее, там был большой межрайонный наркологический диспансер. Здесь я занимаю должность главврача с 2009 года.
– Мы опубликовали материал про реабилитационный центр, и он вызвал большой резонанс. Стало очевидно, что эта проблема – наркотической и алкогольной зависимости – очень острая. Как вы можете прокомментировать то, что настолько противоречивые мнения о центре – есть люди, которые его защищают и говорят, что они реально выздоровели, стали чистыми, и есть люди, которые высказали претензии, также побывав в этом центре.
– Я читала эту статью. Позиция официальной наркологии такова – реабилитация быть должна. Это заключительный и обязательный этап лечения наркологической патологии и зависимости – как от алкоголя, так и от любых психоактивных веществ. Это лечебный процесс, в котором участвует врач-нарколог, психотерапевт, психолог, социальный работник. То есть такой мультидисциплинарный подход, и он научно обоснован. Ведущим в этом процессе, конечно, является врач. Он определяет совместно с психологом, с психотерапевтом необходимый объём и применение тех реабилитационных программ, которые помогут пациенту обрести достаточно долгую ремиссию. В наркологической практике нет понятия вылечился на 100 % – есть понятие ремиссия, и это замечательно, потому что ремиссия может продолжаться всю жизнь.
У нас нет негосударственных реабилитационных центров, которые бы применяли лечебные мероприятия, лечебные программы, которые проходят обязательную сертификацию. Объясню – в официальной медицине существует понятие клинические рекомендации. И мы, государственная структура, работаем в обязательном порядке в рамках клинреков. Неисполнение клинреков – вплоть до уголовной ответственности. Негосударственные же ребцентры зарегистрированы как некоммерческие организации для оказания социальной помощи, никак не для лечения наркологических больных. То есть они не лечат, они юридически не имеют права.
– То есть там нет врача-нарколога.
– Есть обязательные требования для получения лицензии на оказание медпомощи по специальности наркология и психиатрия. Врачи должен получить лицензию. Без сертификата и без лицензии — это уголовная ответственность. Это первое. Второе – там может работать психолог, который должен иметь лицензию на оказание помощи и соответствующий сертификат. И если вы туда отправляете человека, вы должны спросить о наличии лицензии – на оказание каких услуг вообще открылся этот дом. Что он может, на что юридически имеет право. И если там нет лицензии на оказание каких-либо реабилитационных мероприятий, услуг для наркологических пациентов, то это в корне неверно. Это что касается юридической основы рехабов.
В некоторых регионах такие негосударственные реабилитационные центры работают во взаимодействии с государственными наркологическими учреждениями на основе договорных отношений в части оказания наркологической лечебной помощи. То есть поступает пациент в тяжёлом состоянии. Родственники – и их тоже можно понять – направляют своих родных с огромным облегчением от того, что они хоть на время его туда поместили и, конечно, с надеждой, что будет лучше. Их осуждать за это нельзя. Не дай бог оказаться в таком положении. Так вот взаимодействие с государственной структурой даёт возможность руководителям рехаба отправлять такого пациента на детоксикационную терапию – она обязательно должна проходить в условиях государственной клиники, или той клиники, которая имеет лицензию на оказание этот вида деятельности. Ведь это как лезвие бритвы – состояние тяжелое, требует квалифицированного лечения. Должны быть специфические психотропные препараты, которые применяются при лечении – на них нужна лицензия, и мы проходим обязательные проверки соответствующих органов – Росздрава и так далее. И естественно, это все не может иметь то учреждение, которое расположено в частном доме и называет себя ребцентром. Они не могут оказывать эту помощь. Должно быть понимание того, что мы обрекаем пациента, который поступает в таком состоянии, на возможный летальный исход.
– У нашего наркодиспансера есть такие договорные отношения с ребцентрами?
– Нет, у нас нет таких взаимоотношений. Конечно, мы оказываем помощь в любом случае всем – на днях нам привезли просто с улицы пациента, добрые люди подобрали молодого человека и привезли сюда без сознания на своей машине. Естественно, мы оказываем помощь, естественно, бесплатно. Там не идет речь ни о каких договорных отношениях, и если бы нам таких пациентов из рехабов направляли, то, естественно, мы оказывали бы им помощь. Но таких нет. А они принимают в таком состоянии, судя по высказываниям по этой статье, что в тяжёлом состоянии меня привезли, в состоянии психоза, и я выздоровел. Такого не может быть. Оказывают ли они помощь? Не отрицаю. Скорее всего, оказывают, в том числе психологическую помощь. Но лечение нашей патологии – это сложный мультидисциплинарный процесс, который в обязательном порядке требует и назначения лекарственных препаратов, фармакотерапии. Добрым словом, поверьте, сложно справиться… Если бы только было можно найти добрые слова и придумать какую-то мотивацию, чтобы человек волшебным образом, имея зависимость, всё бросил и начал вести праведный образ жизни – боже, какое это было бы счастье для определённой части населения, которая страдает зависимостью. Вообще основной принцип медицины какой? Не навреди. Не вылечи, не помоги даже – а не навреди. Поэтому у нас в официальной медицине все чётко выстроено на основании юридических норм, на основании приказов Минздрава.
– Но есть свои преимущества у негосударственных реабилитационных центров?
– Наша патология предполагает наличие изоляции как один из факторов помощи в лечении. То есть человек должен быть изолирован от общения с той средой, в которой он был. Это важно. Но мы работаем в рамках 323-го федерального закона, который запрещает какое-либо принудительное лечение и какие-либо процедуры без информированного согласия. Если у нас пациент не подписывает согласие, мы, к сожалению, ничего не можем сделать. Единственное, мы обязательно госпитализируем в состояние психоза, когда человек опасен для себя и для окружающих. Вот единственный момент, когда мы недобровольно взяли и положили. Здесь же (в рехабах – прим.ред.) вопрос об информированном согласии, я не знаю, как решается, но высокие заборы, замки – и человек становится изолирован. Человек находится в замкнутом пространстве, и когда он приходит в себя после всех этих перемещений, конечно, ему становится страшно, и он пытается оттуда выйти, но его не выпустят. И получается так: вроде должна быть изоляция, но она принудительная. Идет ли она на пользу? Некоторым, действительно, идёт. Получается, это нарушение, но в то же время оно является положительным моментом для части пациентов – они сохраняются как люди, как живые люди, скажем так. Поэтому сказать, что совсем все плохо, нельзя. Сказать, что все замечательно, тоже нельзя. Если те случаи, о которых люди рассказывали, действительно имели место быть – это нужно решать на уровне правоохранительных органов. Это безобразие, что привязали бревно к спине, что общий туалет, открытые двери… Вообще унижение человека – это последняя стадия сознания того человека, который это делает, и это нарушение психики того человека, который позволяет это делать. Мы же люди. Какой бы ни был пациент, мы не имеем никакого права унижать больного. Он больной. И оправдание, что я там был, я пролечился – я, как Станиславский, не верю.
– Не верите в высказывания тех людей, которые пишут, что они после центра столько-то времени не употребляют?
– Кому-то, возможно, помогли. Вполне возможно, что есть пациенты, которым пребывание в этом рехабе дало положительный момент даже в виде страха, чтобы не попадать туда. Судить очень сложно. Надо отделить мух от котлет – люди, которые пишут про унижение, которое они там перенесли – это в правоохранительные органы, разбираться с каждым случаем. Это одна тема. А вторая тема – что там за лечение? Какое лечение? Мы не имеем юридического права туда войти и посмотреть. Сейчас там проверка идёт правоохранительных органов, они имеют такое право. Но если там есть эти нарушения, это вопрос к ним. Конечно, этого нельзя делать. Мы там ни разу не были, и сам процесс этого лечения, как он проходит, мы не знаем. Поэтому кому он помогает, этот ребцентр, что там делают – можно объективно говорить только если туда зайти, посмотреть и поговорить с этими людьми и понять, что происходит там на самом деле.
– Там говорят, что работают по программе «Двенадцать шагов».
– Эта программа известна во всём мире. Она имеет право быть, и она даёт результаты. Каким образом она реализуется там? И потом – одними молитвами, к огромному моему сожалению, это невозможно вылечить. У каждого человека есть свои патологии. Есть изменения личности, которые требуют коррекции. А без этой коррекции, без лечения первичного, вторичного, третичного диагноза, невозможно говорить о лечении вообще. Чтобы было понятно: человек болен пневмонией и плюс у него инфаркт. Лечить надо и то, и другое. Мы будем лечить пневмонию, но если не лечить инфаркт, человек умрёт, или наоборот. Точно так же и здесь. Лечить надо всё. А чем лечить, если ты не имеешь на это права?
– Руководитель этого центра делает упор на том, что сама работала в вашем учреждении.
– Да, она очень хороший психолог. Но один в поле не воин. Если кому-то нахождение в ребцентре помогло – слава богу. Для меня там две линии прослеживаются – с одной стороны, помощь, и второе – те унизительные вещи.
– Получается, для какой-то части людей это приемлемо? Может, они туда попали из такой жизни, где они лучше не видели отношения, а там наоборот им плечо подставили? А часть людей, может быть, занимали более высокий социальный статус, и для них это оказалось неприемлемо?
– Я хочу сказать, привязывать бревно, наверное, любому социальному слою общества нельзя. Туалет открытый – тоже нельзя. Жить вместе мальчикам и девочкам в одной комнате – нельзя. На полу спать нельзя. Есть вещи, которые мы не должны переступать, потому что мы люди. А разбираться с этим, конечно, должны правоохранительные органы.
– Вернусь к вопросу принудительности лечения. С одной стороны, принудительно помещать туда нельзя. Но, с другой стороны, мы можем понять и родственников, которые готовы своего человека зависимого всё-таки в принудительном порядке туда сдать?
– Не имеет права родственник сдавать своего близкого человека только потому, что он наркоман и всё, что было в доме, уже вынес. Он не имеет права принудительно в негосударственный центр его закрыть.
– Юридически не имеет права. А морально мы, наверное, его готовы понять? Потому что он с этим человеком живёт...
– Это созависимость называется. И даже без созависимости, те страдания, которые испытывают родственники, они, конечно, тоже достаточно велики, и всё это понятно. Мы не оправдываем их ни в коем случае, но они понятны. Особенно тяжко, я думаю, родителям, которые имеют таких детей. Но повторю – острые состояния должны лечиться только в государственных центрах. Тем более у нас лечение на бюджетной основе бесплатно. Есть федеральный закон, запрещающий проводить лечение наркомании, в том числе детоксикацию, в частных структурах. Почему в ребцентрах говорят: «Мы не лечим, мы занимаемся другим». Иначе это влечет за собой уголовную ответственность.
Что касается реабилитации – государственная реабилитация сейчас выходит на новый уровень. Программа разработана в институте Сербского и на случай и амбулаторной реабилитации, и стационарной.
– У нас она есть?
– Буквально с этого года мы начали её тоже реализовывать. Это ведение пациента на протяжении двух-трёх лет, когда он находится под нашим наблюдением.
– Вы только начали её реализовывать, еще нельзя оценить, как она работает?
– Эту программу очень хорошо приняли пациенты. Она предполагает встречи со специалистами – психологом, психотерапевтом. И очень многое зависит от личности психолога и психотерапевта, от их умения и знаний. Но у нас лечение только добровольное.
– Из тех, кто в комментариях высказался в поддержку этого центра, было довольно много участников СВО.
– Если ты демобилизованный участник СВО, зачем пошёл платить туда? Когда у участников СВО, слава богу, абсолютно каждый шаг в медицине в любом направлении бесплатный. В том числе и здесь. И мы отправляем наших участников СВО в клинико-реабилитационный центр «Хмолино», это центр НМИЦ психиатрии и наркологии имени Сербского, его открыли под Москвой. Мы отправляем туда бесплатно. Могут эти люди болеть такой болезнью? Да легко. Почему нет? Мы все люди, мы не можем выбрать – вот этим я буду болеть, а этим не буду. И повторю – лечение демобилизованных и действующих участников СВО только бесплатное. Это и «Хмолино», и наш ребцентр в Дубовке в Свободненском районе. Акцентирую внимание – лечение только добровольное. Если человек по каким-либо своим причинам – объективным, субъективным – на середине лечения пишет заявление о том, что не хочет больше продолжать лечение или не может продолжать, мы не имеем никакого юридического права его удерживать. Мы с ним разговариваем, мы мотивируем, объясняем, что нельзя обрывать лечение, что может быть срыв. Но удержать не имеем права. Если человек не в психозе, не в тяжёлом состоянии абстиненции, мы не имеем права его держать. Там (в частном рехабе – прим.ред.) удерживают – удерживают за счёт заборов высоких, замков и так далее.
– Какой процент ваших пациентов выходит в ремиссию?
– 10,1 % минимально, до 22 % в зависимости от нозологии. Очень интересное понятие ремиссии. Мы считаем ремиссию до года. Нам кажется, ну что такое год? Это вообще ни о чём. Но ничего подобного! Каждый день в состоянии ремиссии, в состоянии неупотребления – это подвиг для наших пациентов, если мы говорим о такой жёсткой патологии, как наркомания. Это очень большие совместные усилия пациента и всех специалистов. И отказ от алкоголя – не меньший подвиг, потому что всё-таки мы не на каждом углу видим, что человек употребляет наркотики, а вот человек, который страдает алкоголизмом – он приходит в кафе, он приходит на свадьбу. Представляете, сколько у него соблазнов? Алкоголь открыто продаётся, работают кафе. И в этом состоянии быть в состоянии ремиссии – это тоже подвиг. И мы очень радуемся вместе с нашими больными, очень горды за них, что они сумели победить в себе эту зависимость. Те пациенты, у которых длительная ремиссия, у них каждый день плюсом идёт. Они говорят, например: «Я в ремиссии 4 года, 3 месяца, 2 дня», только часы не говорят. Это на самом деле так. И у человека происходит сознание себя как сильной личности. Нам с обывательской точки зрения очень трудно это понять. Ведь зависимость – это не расстройство, это не плохое поведение и не назло – никто не говорит, вот я тебе насолю, буду пить. Не даром есть такая крылатая фраза: «Все бросают употреблять наркотики, некоторые даже при жизни». Это на самом деле сложно.
– Есть мнение, что пациенты наркодиспансера – опустившиеся люди. Кто на самом деле ваши пациенты?
– Уже давно такого нет, у нас нет категории бичи-бомжи. У нас рост числа зависимостей среди женщин, это печально. У нас пациенты достаточного интеллектуального уровня, с образованием, занимающие определённые должности. Казалось бы, сама должность не должна давать была повода для того, чтоб человек заболел. А он заболел.
Фото: Лидия Рыбальченко
– У вас самый молодой пациент какого возраста? Или вы только с восемнадцати лет лечите?
– Стационарно мы лечим с восемнадцати лет. На сегодняшний день восемнадцатилетняя девочка у нас находится на лечении с наркоманией. Самая молодая среди больных наших. У нее опийная зависимость, это героин. Подсадил ее мужчина, первая любовь ее. Она очень хорошо идёт на лечение, и у нее большая готовность к лечению. У неё двое детей, они пока в социальном учреждении, и это мотивация для того, чтобы ей пройти лечение, быть в ремиссии и дальше наблюдаться. Она намерена вернуть детей себе.
– Бывают у вас совсем юные пациенты?
– Непосредственно на учёте у нас, слава богу, мало юных пациентов, а группа риска достаточно большая. Это подростки 14-15 лет. У них еще нет формирования болезней, нет вредных последствий со стороны неврологического и психического статуса. Но была первая проба. Здесь лечение происходит за счёт общения с психологом, по программе биологической обратной связи, и она даёт хорошие результаты.
– А вообще какие тенденции вы наблюдаете? Всегда примерно один и тот же процент общества страдает от зависимости или он растёт?
– Мы видим тенденции к снижению общей заболеваемости наркологической патологией как в Амурской области, так и в Российской Федерации в целом. И на первое место я поставила бы здесь активную пропаганду здорового образа жизни. ЗОЖ стал на самом деле образом жизни для большей части населения, и это способствует тому, что меньше людей приобщается к алкоголю и наркотикам.
Всегда будут наши больные, будут даже при идеальнейшем обществе, потому что это, в первую очередь, изменение психического состояния. Человек стремится достичь каких-то других ощущений, эмоций. Очень часто это не зависит совершенно от социального статуса. Есть процент людей, у которых генетически заложена предрасположенность к зависимостям. Не сама зависимость, а предрасположенность. В этом случае сама первая доза алкоголя является триггером для развития зависимости, которая была, например, у прадедушки.
А основное осложнение алкоголизма — слабоумие. Человек живёт в обществе, выпивает и кажется абсолютно здоровым человеком, он не жалуется и не ходит к врачам, ему кажется, что он здоров. А семья-то видит, что тяжеловато с ним общаться в этом плане. Поэтому нашим пациентам объясняем: «Хочешь быть таким?» – наверное, нет.
– Новые наркотические вещества появляются?
– Мы живём в тяжёлое время в части появления всё новых и новых видов наркотиков с их высокой наркогенностью, когда быстро очень развивается зависимость. Поэтому надо быть всегда настороже. Имея несовершеннолетних детей, нужно не только на ребёнка своего смотреть, но и на его друзей – кто они? Потому что человек сам по себе никогда не будет искать наркотик. Обязательно будет рядом «добрый человек», который поможет найти.
– Вам приходится лечить своих коллег - врачей?
– Конечно. Такие же люди абсолютно. Может быть, осознание быстрее приходит у наших специалистов. Ведь наркологию все проходят в институте.
– А сами врачи-наркологи могут выпивать? Или они для себя закрывают этот вопрос из-за столь близкого взаимодействия с этой темой?
– Провокационный вопрос. Слава богу, у нас среди наркологов нет ни одного, который злоупотребляет алкоголем. Бог миловал. Есть наркологи, которые категорически не употребляют, просто по своему чёткому убеждению, кому-то бывает плохо от употребления даже небольших доз алкоголя, это индивидуальная особенность организма. Все разные абсолютно, и все по-разному к алкоголю относятся. Но запрета какого-то, конечно, нет.
– А вы своим намётанным взглядом можете сходу по человеку определить, что у него есть зависимость? Например, когда просто в магазин зашли, в автобусе едете?
– Нет, если он не находится в состоянии наркотического опьянения или психоза. Ведь в чём коварность синтетических наркотиков? Нельзя определить вот так сходу. Конечно, если он уже опустившийся человек, то можно заподозрить, а так нет. Эти люди так же ходят на работу, работают – и употребляют. Если это условно качественный наркотик, он утром принял, чтобы пойти на работу и вечером принял для того, чтобы лечь спать. При этом внешне он хорошо выглядит. И если он не использует всякую дрянь химическую, то это нельзя будет распознать. Конечно, имеет значение и время, сколько человек употребляет.
– У вас бывают случаи, когда вам очень жаль человека? Что так у него сложилось, что он бессилен?
– Сострадание есть в любой специальности. Есть пациенты, которые вызывают сострадание, есть пациенты, которые вызывают не очень добрые чувства. Это преломляется через самого человека, через его психику, мировоззрение, воспитание. У нас есть пациенты интеллектуально развитые, добрые, вежливые, естественно, сожаление вызывает, что у них такая проблема случилась. Мы собираем анамнез вите и морби – историю жизни и болезни. У каждого пациента, который сюда поступает, своя история, и процентов 90 – грустная. Некоторых людей безумно жалко. Думаешь: чем ещё можешь помочь, что сделать? И жалко окружение, жалко семью, самих пациентов, которые страдают от своей болезни. Человек, зависимый от наркотиков, тем более от тяжёлых наркотиков, практически должен лечиться всю жизнь.
У нас группы собираются анонимных наркоманов, анонимных алкоголиков, и они очень помогают друг другу. Со слов наших пациентов, общение в этом кругу помогает здорово, люди выговариваются, находят поддержку. Это тоже бесплатно всё, ничего у нас платного нет.
– Лидия Борисовна, расскажите, что должно обычного человека, не вашего пациента, в его поведении насторожить? Что должно стать таким значком, ред флагом, что ему нужно обращаться за помощью уже к вашим специалистам и как-то контролировать себя в плане зависимости?
– Если мы берём алкоголь, там есть свои, скажем так, фишки. Если я понимаю, что мне становится плохо, если я не употребляю алкоголь – и не обязательно плохо физически, а я не нахожу себе места, настроение снижено, а алкоголь меня восстанавливает в состояние комфортное для меня. То есть у меня состояние комфорта только в состоянии опьянения возникает неожиданно. Хотя другие ещё ничего не видят, не замечают. Это должно насторожить. Или 2-3 месяца назад про алкоголь не думала, а сейчас прохожу мимо магазина: «Ой, мне надо обязательно выпить». То есть происходит изменение психического состояния. Также рост дозы есть обязательно, это один из симптомов. Надо больше выпить, организм требует большей дозы. Такие моменты ещё не говорят ни о какой зависимости, о том, что она сформировалась и я болен необыкновенно. Но это моменты, которые требуют коррекции, консультации.
Это что касается алкоголя. По наркотикам всё просто. Если уже употребляешь наркотики, надо бежать бегом, любая доза может быть последней. Поэтому если кто-то подсадил, кто-то посоветовал, а вы не сказали нет – с первой пробы ты уже можешь не суметь бросить. Здесь без специалиста не обойдётся. Наркомания ещё добрым словом никогда не лечилась.
Если есть какие-то вопросы, а вы стесняетесь спросить, мы это понимаем. Это объяснимое стеснение, но себя обмануть, по-моему, невозможно. Проконсультируйся. Есть же анонимные формы консультации. Не обязательно предъявлять паспорт. Анонимно проконсультируйся и скажи: «Вот у меня такие проблемы, мне нужна помощь или нет?». Тогда всё получится.
– Спасибо за разговор.
Amur.life проанализировал комментарии к публикации о рехабе. В подавляющем большинстве комментаторы благодарят центр за свою трезвую жизнь, а все сказанное недовольными людьми называют ложью. Один комментарий редакция отметила как наиболее объективный.
«У меня близкий родственник проходил лечение в данном заведении. Знаю лично руководителя и многих сотрудников. Скажу так: есть люди которые выздоравливали в этом ребцентре (РЦ). Здесь важно понимать, должно быть желание и стремление самого зависимого – это 90 % успеха, как и в любом другом РЦ. Плюс работа родственников. В данном РЦ однозначно есть проблемы с содержанием людей, "кривая" программа выздоровления и отсутствие минимальных гигиенических норм. Но в нашем городе нет альтернативы!!! Да и в целом по России РЦ по пальцам посчитать. А людям, чьи родные попали в такую беду, просто некуда бежать и не у кого просить помощи. Государству это всё не нужно. Поэтому данный вопрос остаётся на совести руководителей РЦ. А вот с этим проблем ещё больше!!! То, что в данном РЦ нужно навести порядок и периодически проверять его – это факт. Но кто будет этим заниматься? Сейчас пошумим... поговорим... а потом всё сойдёт на нет. Журналисты на самом деле подняли очень важный и насущный вопрос…» – написала одна из читательниц.
Между тем в амурском следственном управлении сообщили, что по заявлению одного из клиентов ребцентра была проведена проверка. Мужчина указал, что его похитили и незаконно лишили свободы, однако эти факты не нашли подтверждения, сообщили в СК. В итоге в отношении самого заявителя возбуждено уголовное дело за заведомо ложный донос по 306 статье УК РФ.
Пока остается без ответа другой вопрос – оказывают ли в ребцентре наркологическую помощь. Чтобы врач мог оказать такую помощь в центре, у центра должна быть лицензия на осуществление медицинской деятельности. Между тем на сайте ребцентра опубликована такая информация:
«Начальный этап – детоксикационный период. В основе лежит работа нарколога... выписываются определенные препараты, направленные на максимально плавный вход в реабилитационный процесс, избегание острого психоза (белая горячка, неконтролируемая тяга к употреблению, агрессия) и физической боли (ломка, эпилептические припадки). Квалифицированная медицинская помощь оказывается курирующими центр врачами-наркологами. В этот период персонал нашего центра круглосуточно наблюдает за состоянием клиента, всячески оказывают поддержку, не оставляют в одиночестве. Этот этап длится 3-4 недели».
Amur.life обратился в прокуратуру, которая также проверяла деятельность центра, чтобы получить ответ на этот вопрос.
При использовании материалов активная индексируемая гиперссылка на сайт AMUR.LIFE обязательна.
