Журналисты часто рассказывают о героях – людях, которые проявили себя с лучшей стороны. Обычные судьбы, а тем более судьбы людей, совершивших проступки и преступления, часто остаются за кадром. В этом материале – о человеке, который родился в Приамурье, получил престижное образование и служил на границе, а потом оказался в колонии, выйдя из которой нашел себя в церкви и музыке. Редакция Amur.life приняла решение не публиковать его фамилию, оставив только имя. Сергей подробно рассказал, почему пошел учиться в пограничный институт, попытался проанализировать, в какой момент свернул не туда и поделился, что стало для него спасательным кругом. Разговор с Сергеем – это попытка понять, как человек, вчерашний школьник выбирает свой путь, и почему может оступиться.
– Сергей, как бы ты описал себя и свою жизнь до поступления в институт?
– Серая мышь. Просто обычный парень. Такой же, как все. Я родился в Тынде в 1995 году, а детство прошло в Алтайском крае, в деревне.
– Почему семья переехала туда?
– Моя мама развелась с отцом и уехала к своему отцу, помогать ему. Он уже был старенький. Там она вышла замуж второй раз. У меня был отчим – батя мой, который меня вырастил, воспитал. И там прошло мое веселое, беззаботное, настоящее детство деревенское. Летом речка, футбол. Воровали яблоки, катались на велосипедах. А зимой – коньки, снежные горки, ледовые побоища. Когда чуть повзрослели, просто уже в компьютерные игры стали играть.
– Как ты в школе учился?
– Я был молодец. Учителя пытались из меня выжать максимум так же, как и родители. Я из династии педагогов, и в детстве на меня очень сильно напирали, чтобы я учился хорошо, чтобы у меня всегда были идеально чистые тетради, чтобы были одни «пятерки», чтобы я был самый умничка, чистенький, красивенький. Я не особо старался, но на «четверки», «пятерки» учился без напряга. Я никогда не воевал, не спорил, не огрызался, любой напор выдерживал стойко. Вообще я и бунтарём не хотел быть, и паинькой. У меня была своя позиция. Что-то между.
– В какой момент ты начал заниматься музыкой?
– Мама хотела из меня сделать идеального пай-мальчика и отдала меня в музыкальную школу, когда мне было 7 лет. И не куда-нибудь, а на аккордеон, который я терпеть не мог. Год я там промучился, это был просто адский год, потому что у меня всё получалось, я реально был молодец. Тем не менее год я мучился, как прилежный мученик. Аккордеон был слишком для меня тяжелым. Я физически не мог с ним справиться. И спустя год нытья все-таки меня пощадили. Но в 14 лет я сам вернулся к музыке, захотелось себя проявить в этом направлении. И пошел учиться игре на гитаре, как многие в этом возрасте.
– Потом ты вернулся жить в Амурскую область?
– Обратно мы приехали в 2011 году, мне было 16 лет. Мама развелась. У нее было высшее образование, она хотела работать, там работы не было, и она нашла работу в школе. Говорит, давай менять жизнь, поехали в город из деревни. Отчим не захотел, и они из-за этого развелись. А мы переехали в Приамурье.
– Почему ты решил поступить в пограничный институт?
– Вряд ли эта история кого-то удивит. Как и у всех молодых людей, ближе к окончанию школы передо мной встал вопрос: что же делать дальше? Моя мама советовала мне всю жизнь то, что мне вообще не подходило: «Давай ты будешь врачом». Я говорю: «Нет». - «Давай ты будешь актёром». - «Этож, мам, вообще не моё». В одиннадцатом классе учителя начали на нас давить: «Определяйтесь, решайтесь». И тут мой дружище сказал: «А давай поступать в военный институт, в ДВОКУ». Ни у него военных никого нет, ни у меня. Мы не знаем, что такое армия, в принципе. И я говорю: «Давай, крутая идея, вообще огонь». Мама поддержала. Мы с другом начали проходить медкомиссию. Потом одна учительница нам говорит: «А что вы в ДВОКУ? Там пехота, вы идите в ФСБ». Никто не знал, что такое ДВОКУ, что такое пограничный институт. И мой друг все же решил пойти в ДВОКУ – там стреляют, на танках ездят. А я, вроде парень неглупый, подумал, почему бы не попробовать в погранинститут.
Я прошёл четыре медосмотра, чтобы туда попасть. Не считая экзаменов в школе, которые нужно было очень хорошо сдать. Ещё нужно было пройти спецотбор, всякие тесты, беседы с психологами, полиграф обязательно. Всё это длилось целый год. В мае сдал экзамены, отправил документы в институт, и мне прислали вызов на абитуриентские сборы. Я подумал: «Вау, круто, я поступил, меня ждут». Но всех ждали еще внутренние испытания. Самое сложное была медкомиссия, потому что всех здоровых проверили ещё раз, и где-то треть оказалась нездорова. Очень сильно рубили. В основном по глазам, плоскостопию, осанке. Также мы сдавали физподготовку, историю и русский язык, что-то ещё. Но самое главное было прожить там месяц в условиях армии.
На самом деле, практически никто не знал, куда он поступает. Каша в голове была как до поступления, так и во время поступления. Большинство не поняли, куда мы поступили, но все были рады. Ведь это круто, престижно, это для сильных духом парней, к которым я причислял и себя в силу своей глупости.
– Как шла учеба?
– Было стойкое чувство, что я не смогу там учиться. Первые полгода было ощущение, что я не выбьюсь. Нам очень много задавали, параллельно ты ходишь в наряды, участвуешь во внутренних мероприятиях. А ещё надо отдыхать иногда и спать. В первые полгода я ко всему подходил суперответственно, и у меня сложилось впечатление, что мне надо отчисляться. А потом я рогами просто упёрся в землю и начал копать, как надо. Смотрю, а как же все учатся-то? Никто не отчисляется, не ноет. Кто-то был похитрее, кто-то поумнее, и каждый использовал свою сильную сторону для обучения. А я использовал свою – упорство и напор. И решил, что буду учиться. Но на третьем курсе написал рапорт на отчисление. После этого со мной побеседовал начальник и направил моё мировоззрение, так скажем, в нужное русло. Потому что есть мировоззрение вольного человека, то есть гражданского. А есть мировоззрение военнослужащего. И с точки зрения военнослужащего, если ты поступил на военную службу, ты, во-первых, терпишь все тяготы и лишения военной службы. А во-вторых: «Пойми, что это престижно, это оплачиваемая работа, профессия. Тебе доверили, ты не подводи. Ты подведёшь семью, подведёшь товарищей». Вот такого рода со мной была проведена беседа. В принципе я подумал: «Ну да, три года проучился, дальше легче будет». И остался. Но осталось и чувство, что это не моё. И впоследствии я только утверждался в этом чувстве. Это прекрасные люди, ответственные офицеры и прапорщики. Это достойная служба, реально для настоящих мужчин. Но мне это неинтересно. А поскольку мне это неинтересно, я не мог в это вкладываться полностью. Но я всё равно доучился, стал офицером, лейтенантом в надежде на то, что в будущем что-то смогу исправить к лучшему или оно само исправится. В общем, в надежде на лучшее. К тому же чем дольше ты учишься, тем больше тебе становится жалко терять прожитые годы, так скажем. И когда на горизонте уже маячит офицерское звание, ты думаешь: «Ладно, крепимся, ещё чуть-чуть». Но чувство, что служба – это не моё, со мной было всегда.
– Ты знал, что взятки и разглашение гостайны – это уголовная статья. Как получилось, что совершил преступление?
– Конечно, знал. Когда я пришёл лейтенантом в органы, ко мне были подходы – типа, давай поможем друг другу. У меня это вызывало отвращение. Я был настолько предан товарищам своим и не был ведомым на деньги. А потом меня перевели в другое подразделение, там другой коллектив был. Дисциплина как будто бы хромала. Но на самом деле я был молодой офицер-лейтенант, и за мной нужен был надзор постоянно. Это я сейчас понимаю. Надзор ослаб, и я стал хуже работать, менее дисциплинированным стал. Выпивать начал, когда нужно и не нужно. В общем, морально разлагался как человек. И потом дошёл до такой точки, что стал сближаться с товарищами, у которых был преступный образ мышления. И в какой-то момент рассказал им информацию, которая мне стала известна по службе, и у них возник преступный умысел на вымогательство денег у одного человека. Как до этого докатился? Это происходит постепенно и незаметно. Я откололся от своего костяка офицерского и стал дрейфовать в ту сторону, куда не надо.
– Ты не чувствовал, что куда-то не туда сворачиваешь?
– Чувствовал. Прямо перед тем, как совершить преступление, я понял, что нас же посадят. Я понимал, что это всё, статья. Но не было какой-то тревоги, паники. Получается, мне захотелось поучаствовать в грязных делах. Почему, я не знаю.
– Как ты отбывал наказание?
– Когда идёт следствие, человек сначала попадает в СИЗО – следственный изолятор. Люди сидят в камерах, узких помещениях. Когда я туда попал, первые три дня просто ел и спал. Я отдыхал, а все на меня смотрели удивлялись. Я сидел с бывшими сотрудниками – бывшие полицейские, следователь и я пограничник. Это была моя первая тюремная компания. Они меня встретили, накормили... Морально тяжело бывает тем, у кого дома остались семья, дети, какие-то нерешённые бытовые и финансовые вопросы, или у кого со здоровьем проблемы, или от кого-то в процессе следствия уходит жена. Я был здоровый, молодой, крепкий, для меня там не было каких-то супертяжелых испытаний. Можно сказать, я легко это всё пережил.
Когда меня осудили, я приехал в колонию строгого режима. Это очень похоже на армию. Ты живёшь по распорядку, ходишь в форме, у тебя своё подразделение, жёсткие правила – как официальные, так и неофициальные. В принципе, в любом мужском коллективе есть правила неписаные. Я туда вписался очень быстро. Мне объяснили правила, указали моё место, где мне будет жить комфортно свой маленький срок, и чтобы со мной ничего не случилось. И меня всё это устроило более чем. И, соблюдая эти правила, несколько лет я жил и ни о чём не переживал. Я никому не мешал, мне никто не мешал, был полезен, насколько мог, для общества. Такая жизнь по распорядку мне не была в тягость, как некоторым. Распорядок максимально простой – подъём в шесть утра, зарядка, завтрак, работа, обед, опять работа, ужин, потом личное время, отбой в десять часов. И так люди живут годами.
– Все осужденные работали, и ты тоже?
– Наше руководство позволяло кому-то не работать. Были, скажем так, люди криворукие, которых куда-то поставить – это испортить процесс. Были люди конфликтные, которых куда-то поставить – значит, разложить коллектив. Были и те, кто откровенно уклонялся от работы под разными причинами. Их тоже старались не ставить на работу.
Там есть разные производства. Швейный цех, где люди шьют какую-то одежду. Это может быть форма для военнослужащих, для сотрудников полиции, для каких-то спецучреждений. У нас был еще консервный цех: люди консервировали овощи, которые потом продавались в магазинах. Автомастерская была, подсобное хозяйство. Я работал в клубе. Там дискотек нет, конечно, с баром и стриптизёрами, но тоже бывает интересно. Библиотека была. Я был библиотекарем и музыкантом. Люди работают в основном, потому что так быстрее идёт время.
– Каково было оказаться в колонии человеку, который работал в органах?
– Я отбывал наказание в колонии для бывших сотрудников. Там сидели бывшие военные, МЧСники, полицейские, сотрудники следственного комитета, росгвардейцы. Все свои, простых работяг там нет. Во время того, как меня конвоировали из СИЗО в лагерь, я встречался часто с обычными зэками, их называют бытовики или чёрные. И ко мне они относились спокойно. Я сразу говорил, кто я и почему в тюрьме. И ко мне вопросов не было.
Статья моя – взятка в особо крупном размере группой лиц по предварительному сговору. Там от 8 до 16 лет лишения свободы. Я получил всего три года. Судили меня в Астрахани. Отбывал наказание в Приморском крае. То есть меня через всю страну отправили на тюремном поезде. Я ехал два с половиной месяца, с остановками в разных СИЗО, в разных городах. Всю страну проехал и был, если посчитать, в 17 тюрьмах. Потом посидел полгода, возбудили еще одно уголовное дело на меня – за разглашение гостайны. Я поехал назад. Меня там осудили, добавили еще полтора года. Итого четыре с половиной получилось. И я поехал опять в лагерь уже в третий раз через всю страну. Когда первый раз ехал, то думал, что, если мне придется еще раз это все проехать, я умру. И когда понял, что мне еще раз туда ехать и потом обратно – мне пришлось не то что волю в кулак собрать, а собрать в кулак вообще все. Это было тяжело. Мне понадобилось напрячь волю, чтобы не нахвататься тюремного и не обозлиться на жизнь. Но я сказал, что останусь добрым парнем, который ценит любовь и доброту. Таким и остался. И это в тюрьме выглядит нелепо, так скажу. Потому что я обращал на себя внимание, выделялся из серой массы своей улыбчивостью, общительностью, открытостью. Так люди там не живут, но мне было все равно. Я жил в бараке, — такое общежитие, где зэки живут. Там была кошка. Я к ней сразу «кис-кис-кис», ласкаться. А матерые заключенные мне говорят: «Ты что, какая там ути-пути кошка, ты где? Это лагерь!» Я сказал, что мне все равно, что животных люблю. И никто не смог меня переубедить. Может, считали меня каким-то не таким, размазней. А это, наоборот, внутренняя сила человека, когда ты способен проявлять любовь в таких обстоятельствах, которые, мягко говоря, к этому не располагают. Легко пнуть кошку и сказать: брысь отсюда, шерстяная скотина. И быть таким же, как все. Но это неправильный путь. Он самый простой, но он к хорошему не приведет. И вот это было сложно – остаться прежним, сохранить добро, сохранить любовь к людям прежде всего. Не оскотиниться. Потому что ненавидеть людей в таких обстоятельствах проще всего. Но я, как мне кажется, это победил.
– Ты жалел о том, что совершил?
– Я всегда жалел о том, что подвёл своих товарищей, коллег. Вот это для меня до сих пор самый больной вопрос. То есть я вообще ни о чём не жалею – ни о прожитых годах, ни об образовании, что оно пропало, что зря учился. Нет, нечего там жалеть. А вот то, что товарищей подвёл, единственное только об этом жалею. Что на меня кто-то возлагал надежды, кто-то видел во мне преданного товарища по службе, человека, с которым всегда можно было поговорить по душам, которому можно доверить ответственную работу. А я просто взял и всех подвёл. Ну и ущерб репутации пограничников нанес тоже. И когда вижу пограничников, у меня ёкает сердце: я ведь тоже когда-то им был. При этом у меня нет таких мыслей, чтобы перемотать время назад и всё вернуть. Я не жалею и не хочу ни за что заново вернуться на пограничную службу - это не моё.
А вот перед товарищами мне стыдно. Я с кем-то из них жил в казарме пять лет вместе, все лишения переносили, ели из одной кастрюли, в наряды ходили – и тут на тебе, я оказался предателем. И мои товарищи были у меня на суде, когда судья зачитывал приговор. Мне, мягко говоря, было неловко в этот момент, что они видят меня теперь такого, что мы теперь настолько далеко друг от друга. Это было тяжёлое ощущение, даже сейчас тяжело об этом думать.
– А что с жертвой преступления?
– Он не пострадал, вовремя сообщил о преступлении, и преступление было предотвращено. Юридически он не потерпевший, а свидетель. Потерпевших нет, нет ущерба.
– В какой момент ты понял, что в жизни нужно что-то менять?
– Не сразу. Когда я сел, у меня как будто свалилась гора с плеч – ответственность, которую я нёс, будучи на службе. Ты всегда при исполнении, в любой момент готов сорваться поехать выполнить какой-то приказ. Состояние напряжения постоянное, человек не привыкает к этому. И, когда ты живёшь в этом режиме начиная с курсантских лет, – это тяжело. И когда я попал в тюрьму, это всё с меня свалилось, мне было очень легко. А осознания, что нужно менять свою жизнь, у меня тогда вообще не было. Я был уверен, что моя жизнь уже изменилась. Я как заново родился, и меня совершенно не волновало, что я в тюрьме. Но потом уже ближе к освобождению я начал приглядываться к людям вокруг, к осужденным. У меня был срок небольшой – четыре с половиной года, но я вышел пораньше. Я там был как турист. А люди сидят по 13-15 лет в среднем, иногда 20 лет. Я посмотрел на них и понял, что выйду, у меня вся жизнь впереди еще. Я здоровый, это самое главное было для меня – сохранить здоровье и морально-психологическое состояние. И не нахвататься тюремной жизни – я домой тюрьму не повезу с собой. Но, чтобы влиться в гражданскую жизнь, нужно что-то менять. Получить новую профессию, например. Но этого мало. Люди, когда выходят и проходят этапы социализации, редко меняются по-настоящему. Они меняют образ жизни, но не образ мышления. Работа-дом-работа, я не пью, я молодец. На этом развитие и остановилось. Ко мне осознание, что надо менять жизнь, пришло где-то перед освобождением. Я понял, что выйду, научусь чему-то, буду зарабатывать деньги, но нужно менять подход к жизни. А это значит только прийти к Богу. У меня не было больше других вариантов.
Я думал: духовный мир, что это такое вообще? Я замечал, что Бог проявляет себя в моей жизни как-то. Были яркие моменты в тюрьме. Например, однажды ехал этапом в поезде, в столыпинском вагоне, не выспавшийся, грязный, голодный… И чувствую, что как будто падаю в какую-то пропасть. Пришли мысли, что жизнь такая бесполезная... Даже когда выйду: что я буду там делать, ну, научусь чему-то, а смысл в этом всем какой? Все равно помирать. И так тошно мне стало от себя самого. Я думаю: «Господи, помоги мне, я падаю». И у меня в этот момент возник эмоциональный подъем. Я почувствовал, как меня распрямило, и ко мне сразу стали приходить светлые мысли. Меня как будто бы перевернули в воздухе и посадили на место. Это так ощущалось. В мысли стало приходить: ты молодой, еще здоровый, ты выйдешь, тебя ждут дома родственники, тебя все любят, тебя все поддерживают, ты со всеми на связи, все тебе помогут. И я начал больше задумываться о Боге. И сделал вывод, что нужно менять себя, свою духовную составляющую. И этот путь меня привел в церковь.
– Какие были сложности в том, чтоб влиться обратно в общество?
– Не было сложностей. Первые полчаса, когда я вышел на волю, и такой: вау, круто, воля! И все. А потом приехал домой, начал работать. Я провел в тюрьме очень мало времени по меркам строгого режима. И я не стремился впитать в себя тюрьму, нахвататься каких-то понятий, привычек, друзей там завести, хотя у меня есть хорошие друзья оттуда. Но сложности не было вообще.
– Как ты попал в церковь? Почему именно баптистская церковь?
– В баптистской церкви у меня семья, дядя и тетя. И с ними я пошел. Ты просто молишься Богу и возлагаешь на него все надежды.
– Как изменилась твоя жизнь после прихода к церкви?
– Я стал больше читать Библию, делать хорошие вещи с осознанием того, что это все для Бога. В принципе, альтруизм был всегда мне присущ, я мог помогать людям бескорыстно. Но в церкви это все как-то по-другому. Ты делаешь не для людей, ты делаешь для Бога. И появляется ощущение, что ты причастен к чему-то такому фантастическому и неземному.
– Ты говорил, что хочешь креститься и проходишь подготовку. В чем это заключается?
– Моя подготовка направлена на то, чтобы я осознал, что принимаю крещение, принимаю Христа и моя жизнь мне не принадлежит как земному человеку. Моя жизнь принадлежит Богу. То есть я буду обязан служить Богу. Когда пастор видит, что человек готов к крещению и к служению Богу, тогда человека крестят. Пока, скажу так, у меня есть духовные проблемы. Бывают мысли, что это не мое, зачем мне это надо, я могу жить обычной жизнью. Потому что Бог реально требует исполнения заповедей и определенного образа жизни. Я не могу себе позволить то, что позволяют себе неверующие. Например, мы отдыхали за городом, я не мог пить алкоголь. Хотя прямого запрета в Библии нет, но, зная, что это не пойдет мне на пользу, я не могу пить. Не могу с девушками интимные отношения строить. Только жена должна быть. А жены нет. И мне это тоже тяжело, бывает, я чувствую из-за этого одиночество. Но жениться просто ради того, чтобы жениться, я тоже не хочу. Вот такие мысли у меня сейчас. Это тяжело для меня. Поэтому я бы не сказал, что сейчас готов к крещению.
– Какие у тебя сейчас хобби, увлечения? Почему именно они и как они влияют на твою жизнь?
– Барабаны, бас-гитара – музыка, конечно. Это круто влияет на мою жизнь, потому что я общаюсь с людьми разносторонними. Музыканты — это люди, которые в своей обычной жизни могут быть кем угодно – автослесарем, строителем, стоматологом, и мне нравится общаться с ними. Еще спорт. Я люблю бегать, турники, брусья, качалочка. Это тоже мое, для здоровья обязательно, для хорошего настроения. Мне нравится, когда я в форме. Качком никогда не буду и не хочу. Но быть здоровым – это здорово.
Туризм, походы, сплавы, на велике куда-то уехать за тридевять земель, – это для меня само собой разумеющееся. И, конечно, общение с людьми. Если выбирать из того, что закрыться дома и поспать или с кем-то провести интересно время, я выберу второе.
– Где ты сейчас работаешь?
– Сейчас я работаю крановым оператором, у меня дядя крановщик. Когда я сидел в тюрьме, он мне говорил, чтобы я учился на кране работать, деньги зарабатывать. Я так и сделал – месяц учился на крановщика и стал работать на него. Он мне платит деньги, я на него работаю.
– Как твоя семья относится к твоим поворотам судьбы?
– Когда стало известно, что я совершил преступление, мои товарищи, друзья, сослуживцы вообще не поверили, что я на такое способен. В семье говорили: «Не может быть, чтобы наш Сережа в тюрьму сел». Меня поддерживали, звонили, посылки мне отправляли, передачи. Я вообще ни в чем не нуждался. Потом я вышел, меня встретили, помогли влиться в эту жизнь. Когда в церковь пришел, были те, кто не понимал, и не только родные. Говорили: «Ты, что, зачем? Это все сектанты». Но в основном я чувствую поддержку, что бы там ни происходило.
– Какие у тебя сейчас цели на будущее? Может, переехать, создать семью, построить дом?
– Мне 31 год, я вышел из тюрьмы год назад. Живу в съемной комнате, у меня ничего нет, и меня вообще ничего не напрягает. Знаю, что я уже с Богом и не стремлюсь достичь чего-то материального. Я не ставлю цели. Мне нравится та жизнь, которую я живу сейчас, она меня устраивает.
Беседовала Карина Соловьева
При использовании материалов активная индексируемая гиперссылка на сайт AMUR.LIFE обязательна.
